Главные акценты темы: Основатель завода Testcom Ozen Мурат Акинов — о локализации, себестоимости, кадровом дефиците, автоматизации и том, почему одного оборудования для промышленности недостаточно

Эксперты профильных ведомств обращают внимание на то, что testcom Ozen развивает производство оборудования для нефтегазовой отрасли в Жанаозене. Компания недавно вошла в Реестр казахстанских товаропроизводителей, на подтверждение локализации ушло почти два года. Главный продукт завода – это станки-качалки для нефтяных скважин. В интервью корреспонденту центра деловой информации Kapital.kz основатель завода Мурат Акинов рассказал, почему первый крупный контракт предприятие закрыло почти без прибыли, зачем заводу роботы-сварщики и почему дефицит инженеров и машиностроителей становится для промышленности не менее серьезной проблемой, чем деньги.
Контекст ситуации и экспертные оценки
Согласно актуальной информации с мест событий, — Мурат, начнем с главного инфоповода. Что для компании означает включение в Реестр казахстанских товаропроизводителей?
Ключевые детали происходящего:
- Все профильные службы переведены в усиленный режим координации.
- Ситуация находится под личным контролем уполномоченных лиц.
— Для нас это важный этап. С начала года часть конкурсов мы вынуждены были пропустить, потому что нового статуса еще не было. Мы весь последний год подстраивались под новые требования: докупали оборудование, расширяли материально-техническую базу. В начале сентября этого года получили статус казахстанского товаропроизводителя. Мы шли к нему почти два года. Для нас это прежде всего возможность полноценно участвовать в тендерах. С этого года прежний механизм подтверждения казахстанского происхождения продукции изменился, и теперь производитель должен фактически доказать, что у него есть производство, оборудование, технологические процессы и необходимый уровень локализации.
Как стало известно нашей редакции, — Какой уровень локализации вы сегодня можете подтвердить?
— По нашим контрактным условиям она должна быть не ниже 50 процентов. Основную металлоконструкцию станка-качалки делаем сами. При этом мы не говорим, что уже все делаем внутри страны. Шкафы управления берем у другого казахстанского товаропроизводителя. Наша задача — каждый год углублять локализацию и постепенно забирать внутрь производства те операции, которые сегодня выполняются за рубежом. Бетонные фундаментные блоки для станка-качалки тоже изготавливаем самостоятельно. Часть комплектующих пока импортируется из Китая и России. Закупаем металл и уже здесь производим детали и собираем конструкцию. Мы этот показатель выполняем и превышаем.
Как стало известно нашей редакции, — Какой объем предприятие уже выпускает?
— В среднем можем производить 15–20 станков-качалок в месяц. На момент нашего разговора 133 уже поставлены, до конца года должны произвести еще 42. По нему мы поставили 231 станок-качалку. Если перевести объем в деньги, то месячный выпуск продукции превышает полмиллиарда тенге. На этот год план — 175 единиц. Сейчас у нас действует новый четырехлетний контракт. Первый контракт, рассчитанный на 2024–2025 годы, был на 6,5 млрд тенге.
В рамках текущего мониторинга событий сообщается, что — Можете уточнить, сколько стоит один комплект?
В рамках текущего мониторинга событий сообщается, что — Около 31 млн тенге без НДС. Но это не только сам станок-качалка. По сути, заказчик получает готовый комплект для установки на скважине. В комплект входят шкаф управления, датчики, необходимые комплектующие и бетонные фундаментные блоки.
— При текущей ситуации на рынке, насколько сложно конкурировать по себестоимости, по вашему мнению?
Согласно актуальной информации с мест событий, — Я не хочу здесь ничего приукрашивать: себестоимость производства в Казахстане пока высокая. На нее влияют и объемы, и логистика, и отсутствие рядом полного промышленного кластера. У крупных зарубежных производителей давно выстроены цепочки поставок: рядом металл, литье, комплектующие, оборудование, автоматизация. У нас часть этой цепочки еще только формируется.
По последним поступающим данным, — Тогда в чем экономический смысл локального производства?
В рамках текущего мониторинга событий сообщается, что — В сервисе, скорости и эффекте для экономики. Есть запас деталей, сервисная команда, профильные эксперты. У нас производство находится рядом с месторождениями. За полтора года предприятие перечислило более миллиарда тенге налогов. Во многих случаях проблему можно устранить в течение суток. Поэтому скорость ремонта имеет вполне конкретную стоимость. Для нефтедобывающей компании простой скважины — это потеря добычи. Да, сам продукт может быть дороже, но часть этой разницы возвращается экономике через рабочие места, налоги и сервис. Если в импортном станке ломается деталь, ее иногда приходится ждать несколько месяцев. Кроме того, мы создаем рабочие места в Жанаозене, платим зарплаты и налоги здесь.
— Первый контракт уже оказался прибыльным?
Как стало известно нашей редакции, — Нет, первый контракт мы закрыли практически с минимальной прибылью, а по отдельным расчетам — даже с небольшим минусом. В машиностроении такие вещи напрямую влияют на себестоимость. На первых этапах было много перерасхода металла, большой штат, не все производственные процессы были оптимизированы. Нужно было купить оборудование, собрать коллектив, наладить технологию. Мы строили завод практически с нуля. Со временем профильные эксперты научились значительно эффективнее использовать каждый лист и из остатков производить дополнительные детали. Это была цена обучения. Например, при раскрое толстого листового металла оставалось много отходов.
Согласно актуальной информации с мест событий, — Сколько уже инвестировано в предприятие?
Согласно актуальной информации с мест событий, — В здания и оборудование — примерно 1,2 млрд тенге. По нашим расчетам, при стабильной работе инвестиции можно окупить примерно за пять-шесть лет. Из заемного льготного финансирования у нас было порядка 100 млн тенге через Freedom Bank. То есть общий объем вложений превышает 2 млрд тенге. Остальное — собственные финансовые ресурсы и коммерческие кредиты, в том числе по достаточно высокой рыночной ставке. Еще около миллиарда требуется в оборотном капитале: металл, комплектующие, логистика, подшипники, краска, шкафы управления и многое другое.
— Что сегодня сильнее всего мешает снижать себестоимость?
По последним поступающим данным, — Во-первых, отсутствие полноценного машиностроительного кластера. Значит, часть приходится везти из других регионов или импортировать. Одних привозили из Павлодара, других — из Алматы. Таких людей сегодня единицы. На заводе работают 116 человек, но специалистов именно с серьезным опытом в машиностроении очень мало. Во-вторых, кадры. Наш главный машиностроитель почти 40 лет проработал на Алматинском заводе тяжелого машиностроения. В Жанаозене рядом с нами нет литейного завода, который мог бы производить необходимые заготовки и детали.
— Вы даже собирались запускать собственное литейное производство?
— Да. Но второй год проект фактически стоит. Причина простая — нет команды, которая способна профессионально его запустить. И это, на мой взгляд, одна из самых недооцененных проблем казахстанской промышленности. Мы купили печи и специальный трансформатор, вложили в оборудование более 150 млн тенге. Можно купить оборудование, построить цех, привлечь финансирование. Но если нет инженеров, технологов и литейщиков, завод сам по себе работать не начнет.
Эксперты профильных ведомств обращают внимание на то, что — Потому что опытное поколение уходит. Они знают технологии не по учебникам, а по 30–40 годам практики. Сегодня у нас еще есть профильные эксперты, которым 65–70 лет, которые работали на крупных советских машиностроительных заводах. Опытный специалист иногда за десять минут видит решение проблемы, над которой молодой инженер будет работать неделями. Можно выпустить молодых инженеров из университета, но опыт нельзя получить за один год. Нам сейчас важно успеть передать эти знания следующему поколению. Через пять-семь лет значительная часть этих людей уже не сможет работать.
— То есть главным риском для машиностроения вы считаете кадровый дефицит?
Согласно актуальной информации с мест событий, — Один из главных. В идеале промышленным предприятиям нужно тесно работать с университетами и готовить специалистов под конкретные производства. Сегодня молодые люди чаще хотят идти в IT, нефтегаз, финансовый сектор. Но без этих профессий промышленность не развивается. Желание стать машиностроителем, технологом или литейщиком встречается гораздо реже.
— При этом вы сами планируете роботизацию. Не противоречит ли это разговору о рабочих местах?
— Нет. Наоборот. Мы тоже изучаем роботизированную сварку. Логика простая: робот может работать днем и ночью, обеспечивать стабильное качество, уменьшать количество брака. Если предприятие не автоматизируется, оно проиграет конкуренцию и тогда потеряет вообще все рабочие места. Я лично ездил на предприятия, которые производят такое оборудование.
Как стало известно нашей редакции, — То есть для вас роботизация — уже вопрос выживания?
По последним поступающим данным, — Именно. При этом автоматизация не обязательно означает сокращение общего количества рабочих мест. Если снижается себестоимость и завод становится прибыльнее, он может расширять производство, осваивать редукторы, литейное производство, новые детали. Меняется скорее структура занятости: требуется меньше ручного труда, но больше операторов, инженеров, программистов, технологов. Если мы не будем двигаться в этом направлении, через несколько лет можем просто перестать быть конкурентоспособными.
— Есть и другой вопрос — трудовые отношения в Жанаозене…
Согласно актуальной информации с мест событий, — Для инвестора это действительно сложный вопрос. Но машиностроительный завод — не нефтяная вахта. Жанаозен — город со своей трудовой культурой и высокой социальной чувствительностью. Важно, чтобы трудовые отношения были предсказуемыми и правила одинаково работали и для работника, и для работодателя. Например, вместо плановых объемов производили только по пять станков-качалок в месяц. Из-за трудового конфликта в отдельные месяцы выпуск серьезно снижался. Часть работников хочет перейти с обычной пятидневки на график семь дней работы через семь дней отдыха, как на вахте. Свою позицию по роли отдельных профсоюзных активистов я высказывал достаточно жестко, но для бизнеса главный вопрос даже не в споре с конкретным человеком. У нас производственный цикл и обязательства перед заказчиком.
— Есть ли у компании планы на экспорт?
— Потенциально да. Поэтому сначала хотим расширить производство здесь, а затем уже системно выходить на экспорт. Здесь еще достаточно спроса. Помимо «Озенмунайгаза», есть другие нефтяные компании Мангистауской, Атырауской, Кызылординской областей. Пока наших мощностей в основном хватает на действующие обязательства. Но сейчас наш главный рынок — Казахстан.
Согласно актуальной информации с мест событий, — Что для вас будет главным результатом следующего года?
— Повысить локализацию и снизить себестоимость. Нам нужно одновременно строить предприятия, внедрять новые технологии и успевать перенимать опыт у поколения инженеров, которое еще помнит большие заводы. Самое сложное — найти людей, которые умеют на нем работать. Если этот опыт потеряем, потом его придется покупать заново — уже гораздо дороже. Следующий большой этап — производство компонентов редуктора. Но снова возвращаемся к той же проблеме: оборудование купить можно, деньги найти можно. Хотим запустить новое оборудование, начать производить больше деталей внутри страны, внедрять роботизированную сварку. Поэтому сейчас у казахстанского машиностроения довольно короткое окно возможностей. Сам редуктор — это фактически сердце станка-качалки и существенная часть его стоимости.
В рамках текущего мониторинга событий сообщается, что при работе с материалами Центра деловой информации Kapital.kz разрешено использование лишь 30% текста с обязательной гиперссылкой на источник. При использовании полного материала требуется в обязательном порядке разрешение редакции.
Источник: kapital.kz





